Skip to main content

Часть 2. «Проснулся — и ты на паре». Жизненный мир студента в локдауне 2020 года. Введение. Дизайн исследовательской программы

Published onApr 14, 2022
Часть 2. «Проснулся — и ты на паре». Жизненный мир студента в локдауне 2020 года. Введение. Дизайн исследовательской программы
·

Часть 2.
«ПРОСНУЛСЯ — И ТЫ НА ПАРЕ».
ЖИЗНЕННЫЙ МИР СТУДЕНТА В ЛОКДАУНЕ 2020 ГОДА

ВВЕДЕНИЕ
Дизайн исследовательской программы

Основной исследовательский вопрос

Нет ничего удивительного в том, что экстраординарная ситуация пандемии, мгновенно стала объектом повышенного внимания всех социогуманитарных наук — от антропологии до политологии, включая, разумеется, и социологию1. В том числе широкими исследованиями была охвачена одна из базовых систем общества — образование, вынужденное практически мгновенно и в полном объеме перейти в дистанционный режим работы. Оценка фактов дистанционного образования требовалась немедленно, и социология столь же немедленно запустила сеть опросов по этому поводу. Она также быстро осознала уникальный шанс «схватить» в исследовании живой процесс спонтанных самоизменений, то есть фактически увидеть собственными глазами ход эволюции важнейшего института общества и модификацию поведения включенных в него людей. А это был именно момент эволюции — мутации, видоизменения жизненного мира людей и структурного мира институтов под напором вынуждающих внешних обстоятельств.

Исследовательские проекты этого времени (2020–2021 годы) с той или иной степенью подробности и глубины охватили все уровни образования и все его группы. В сфере высшего образования основной запрос был адресован преподавателям вузов как непосредственным исполнителям его новых, дистанционных, форм. В основном он касался оценки (несколько преждевременной) качества образования и условий его реализации2. По масштабам это были и большие всероссийские опросы, прошедшие несколькими волнами, и небольшие проекты отдельных вузов3. Их результаты практически ни в чем не противоречат друг другу, а лишь высвечивают особенности отдельных регионов и профилей обучения. Во всех них отмечаются проблемы, связанные с состоянием технической обеспеченности и навыков работы преподавателей с IT-технологиями, трудности адаптации, трансформация методов преподавания, возросшие нагрузки, специфика коммуникации со студентами и оценка перспектив дистанционных образовательных форм, место которых профессорско-преподавательский корпус вузов видит исключительно в их сочетании с традиционными формами. Это важный методологический факт, который позволяет не пренебрегать малыми проектами, а рассматривать их как адресные для своих вузов и как контрольные для статистически значимых обобщенных данных, способные улавливать особенности микроуровня проблемы.

Разумеется, опросами были охвачены и студенты, но значительно реже и в более узком спектре проблематики. Если домашними обстоятельствами дистанционной работы преподавателей исследователи еще интересовались4, то от студентов требовалась, как правило, лишь оценка качества дистанционного образования и отношения к нему. Образовавшиеся лакуны исследовательского поля, связанного с образовательным локдауном, требуют своего заполнения. К этому подталкивают несколько соображений: 1) учеба из дома создает контекст оценивания и, видимо, в немалой степени формирует отношение к качеству дистанционного образования, 2) система образования, реализующая так называемый «студентоцентрированный подход», должна лучше понимать студента как партнера по образовательному процессу5 и 3) ситуация дистанционного образования как учебы из дома (и работы из дома для преподавателей) относится к числу принципиально новых объектов исследования, ценных для науки.

Локдауны и карантины пандемии создали уникальный и необычайно интересный для социологии объект исследования — совмещение и даже плотное наложение друг на друга в едином пространстве двух фундаментальных социальных порядков — обыденной жизни человека и его институционального функционирования. Они и раньше, разумеется, пересекались. При входе в любую институциональную структуру человек должен был едва ли не полностью подчиниться ее установлениям, она втягивала его в себя почти без остатка, подчиняя своим требованиям. Однако теперь, напротив, институциональные нормы, системы и практики должны были подчиниться жизненному миру человека, работающего «удаленно», из дома, это он теперь втягивал в себя институт, и им надо было как-то уживаться. Обозначилась ранее не встречавшаяся в таких масштабах интерференция социальных порядков, и это обстоятельство позволяет поставить несколько важных исследовательских вопросов:

  • как трансформируются социальные практики разных полей — институционального функционирования, бытовой повседневности и личной жизни человека;

  • какие (синтетические, гибридные) формы принимает взаимная адаптация;

  • как она переживается, как осмысляется;

  • какие рождает ожидания и оценки;

  • какие формирует пролонгации — представления и установки в контексте будущего.

Поиск ответов на эти вопросы на примере дистанционного образования является задачей нашей работы, а сами эти вопросы таковы, что требуют специальной проработки объекта и предмета исследования.

Построение объекта исследования

Карантинный локдаун, иначе называемый «самоизоляцией», позволительно рассмотреть как единственный в своем роде, уникальный, никогда более не имеющий возможности повториться, топохрон — ситуацию, заключенную в рамки определенного пространства-времени и заключившую в себе значительно трансформированные этим временем системы и практики6. Фактически образовался масштабный натурный эксперимент, в котором и дистанционное образование, и сам карантинный образ жизни можно исследовать как своеобразную монаду с ее специфическими свойствами — бытовыми и институционально обусловленными, технологическими, социокультурными, психологическими.

Локдаун ограничил не только территорию пребывания, передвижение и привычную жизнь его участников, но и доступ к исследованию ситуации. В данном случае, в отличие многочисленных моделей «под куполом» или «за стеклом», ее нельзя наблюдать непосредственно — ни включенным (в соприсутствии), ни внешним наблюдением, в ней нельзя участвовать посторонним лицам, сведения о ней можно получить только от людей, «заключенных» в какой-то локации. Эти сведения будут заведомо и чрезвычайно субъективны, так как не смогут быть интерпретированы с помощью стандартных, привычных схем описания. В каком-то смысле это «первичная ситуация познания», где предшествующий опыт нерелевантен для применения, а может быть только инструментом познания. Причем и инструментом малоадекватным, ведь в ситуации огромной неопределенности опыт даже таких простых и очевидных вещей, как свободное передвижение в пространстве, ничем не стесненное дыхание, рукопожатия, объятия и поцелуи, девальвируется и поведение в его рамках становится опасным. Во избежание риска и ради самосохранения в силу вступают действия «по ситуации», и жизнь теперь состоит из принятия решений ad hoc — очевидных, интуитивных и рефлексивных, когда ранее усвоенные практики не могут применяться автоматически, но должны быть заново осознаны и заново наполнены смыслом. Локдаун возвращает поведение захваченного им индивида к уровню непосредственных очевидностей, а также таких действий и смыслов, которые удаются лишь в силу взаимной согласованности действующих. Для явлений такого рода в философии и социологии существует понятие «жизненный мир»7. Более того, локдаун превращает эти латентные, лишь теоретически сконструированные обстоятельства в очевидные. Формируется феномен, который можно описать знаменитым концептом «система и жизненный мир», где в исходной концепции Юргена Хабермаса жизненный мир человека колонизируется системой, поглощается ею8. Как сложатся их отношения в современных реалиях — вопрос.

Отличительной особенностью жизненного мира в топохроне пандемии 2020–2021 годов является то обстоятельство, что технологии XXI века позволили людям работать и учиться удаленно, то есть пространство их существования было все-таки не тотально замкнутым, а виртуально разомкнутым, с выходом в иные «территории», часто значительно более широкие, чем обычная среда их «физического» обитания. Необходимость существовать одновременно в неформальном жизненном и формализованном институциональном мире породила этот уникальный топохрон, практики его гибридной реальности составили наш исследовательский объект — «жизненный мир с институтом внутри», а неизбежная смыслополагающая активность персонажей этого жизненного мира стала каналом доступа к объекту для его исследования. Оставалось только попросить «свидетелей топохрона» об экспликации смыслов существования в нем, то есть о превращении смыслов в нарратив, дискурс, текст.

Итак, объектом исследования во второй части книги становится феномен жизненного мира «с институтом внутри», а его репрезентацией — ментальные карты, создаваемые свидетелями и наблюдателями этого жизненного мира. Более подробно о ментальных картах говорится далее, а свидетелями и наблюдателями реальности образовательного топохрона станут студенты дистанционного обучения.

Теоретическая рамка

Сконструированный выше объект исследования делает его теоретически и методологически сильно нагруженным. В самом общем виде он может рассматриваться со следующих позиций:

  • теория топохрона (или хронотопа) — структурной единицы социальной реальности с характерной для нее уникальностью, обусловленной сочетанием факторов пространства и времени;

  • теория полей и практик П. Бурдье;

  • теория «текучей», «растекающейся» современности З. Баумана;

  • в подходах социальной антропологии и этнометодологии, так как в сфере внимания оказываются неформальные практики микроуровня социальной жизни, взятые «в человеческом измерении» и позволяющие увидеть самобытные и уникальные средства адаптации к кардинально изменившейся реальности.

Такой объект также может быть осмыслен как момент социокультурной эволюции, связанный с флуктуацией и мутацией социальных норм.

Кроме того, жизненный мир с «институтом внутри» как объект исследования раскрывает свои особые свойства при интерпретации его в контексте базовой социологической проблемы «структура и воля», а именно в свете таких подходов, как:

  • методологический индивидуализм и интерпретативная социология Макса Вебера, когда социальные формы являются продуктом осмысленного социального действия субъектов;

  • агент-сруктурные теории Р. Бхаскара, Э. Гидденса, М. Арчер;

  • теория социального конструирования реальности П. Бергера и Т. Лукмана, ибо «конструирование» реализуется здесь практически буквально;

  • социальная когнитивистика и социология мышления Ч. Пирса, Дж. Г. Мида, Г. Блумера, Р. Коллинза, поскольку феноменально объект исследования выявляется через когнитивные практики.

Такой объект вряд ли возможно адекватно описать средствами традиционного для социологии анкетирования, но и применить для его изучения в принципе необходимый сложный методический дизайн, состоящий из разнообразных инструментов, в масштабах нашего проекта тоже оказалось неосуществимо. Вот почему пришлось опираться на качественную стратегию исследования, которая не требует большого числа опрошенных и репрезентативных выборок. Тем более обязательным становится требование корректно представить использованные методы исследования9.

Методологические замечания и методы исследования

Представляется, что с точки зрения метода сконструированный выше объект из неявного, скрытого может стать более или менее явным и доступным для изучения в свидетельских рассказах о нем. Как это и бывает в работах этнографического направления в социологии. Социально-антропологическое или культурно-антропологическое по сути, оно в данном случае построено не на внешнем наблюдении, а на самонаблюдении и самоотчетах участников. В случае согласия на такую работу им придется рассказать, как они осваивали состояние и пространство «самоизоляции», как приспосабливались к нему, как создавали новую реальность существования «взаперти». Задача исследователей при этом будет состоять не только в том, чтобы узнать, «чем они там занимаются», но также «как они мыслят» и это свое «взаперти», и отключенное, дистанцированное «снаружи». Для наших вероятных информантов это, по сути, робинзонада — приключение, рассказанное самими «робинзонами», и поскольку это рассказ, то есть нарратив, то он нуждается в анализе с помощью дискурс-анализа и контент-анализа. Иными словами, объекта, недоступного для непосредственного изучения, мы достигаем средствами рефлексии участников эксперимента, а значит, он существует как феномен самонаблюдения и автоэтнографии10. Конкретно — в письменных текстах, созданных информантами исследования.

В данном случае это были эссе или дневники, что-то вроде блогов, написанных студентами 3–4-го курсов разных факультетов. Им была предложена тема с минимально определенной направленностью («И тут пришел COVID»), рассчитанная на самое широкое ассоциативное описание образа жизни, работы и учебы в самоизоляции, а кроме того, ориентирующая на выявление в этой новой реальности фактов изменения предшествующей привычной стабильности. Чтобы активизировать воображение эссеистов, в инструкции были обозначены некоторые возможные направления для наблюдений и свобода любого их расширения. Авторам самонаблюдений предлагалось рассказать, что их удивляло, что волновало, чего им больше всего хотелось в эти дни, что веселило, а что пугало, с чем они справлялись, а что не удавалось, нервировало, возмущало. Им также предлагалось подумать, как они теперь видят будущее.

При том что в силу постоянных сетевых и видеосвязей целевая аудитория была вполне доступна, вовлечь студентов в написание эссе оказалось непросто, они были сильно загружены занятиями и домашними заданиями. В конечном счете сработали личные контакты авторов проекта со студентами, а также их собственная склонность к самоанализу и интерес к анализу современного общества. И то и другое оказалось фактором высокой мотивации. Приглашение к работе, в свою очередь, носило стимулирующий, мотивирующий характер — с упором на необычность ситуации, свежесть воображения молодых людей и научную ценность запечатления живых процессов новой реальности.

Важно понимать эпистемологический статус знания, получаемого в результате построенной таким образом познавательной ситуации. Это ситуация двойной или даже тройной герменевтики — «наблюдаемый наблюдатель». Здесь автор эссе погружен в сложно структурированное наблюдение: есть первичная структура (студент наблюдает и описывает свой «объект» — состояние окружающей среды и ситуации), при этом он сам является актором этой ситуации, а значит, осуществляется рефлексивное включенное наблюдение. В то же время и в той мере, в которой у студента есть склонность к самоанализу или это получается спонтанно, в общий дизайн познавательной работы входит и самонаблюдение, это вторая герменевтика. Однако это не научное наблюдение, оно не подразумевает никакой цели или процедурного плана, в нем процесс познания является в то же время и его продуктом, а результат представлен свободно сгенерированными текстами. Научное наблюдение осуществляет социолог-исследователь, и это третья герменевтика, наблюдение «третьего порядка». Социолог анализирует тексты первичной рефлексии авторов эссе и, казалось бы, работает методом контент-анализа и дискурс-анализа. Это действительно так, но мы называем этот тип исследования наблюдением в общенаучном смысле — по соотношению в нем объекта и субъекта познания, понимая при этом, что в данном случае метод осуществляется с помощью специальных социологических методик. Вообще-то, это ситуация любого социологического исследования, только мы не всегда отдаем себе в этом отчет.

Не обошлось и без накладок. При выдаче задания на эссе случайно образовались две инструкции разного характера. Одна из них предусматривала добровольность участия, а вторая предлагала подобную работу как обязательное учебное задание. Тексты, полученные под двумя этими стимулами, оказались существенно различны. В случае добровольного участия они были в два-три раза объемнее и подробнее и, главное, имели ту степень вовлеченности в создание нарратива, которая несет в себе размышления и анализ, что и делает их документом авторским, рефлексивным. В случае написания обязательной учебной работы тексты, как правило, сводились к простой регистрации текущих событий и лапидарным ответам на заданные стимулы. Для дальнейшего анализа были отобраны эссе первого типа. Их оказалось 20 единиц. Все авторы — студенты разных направлений подготовки, среди них 16 девушек и 4 юноши. Мы также убедились, что широта освещения и разнообразие затронутых аспектов самоизоляции позволяют считать результаты этих эссе именно ментальными картами объекта, что и санкционировало их использование в качестве эмпирической базы исследования. А факт ошибочного инструктирования тоже был признан полезным и квалифицирован как методический эксперимент.

Для обработки полученного «большого нарратива» последовательно применялись два метода: традиционный контент-анализ и критический дискурс-анализ. Первый — для выявления семантики представлений о ситуации пандемического локдауна, второй — с целью поиска в общем массиве текстов так называемой «глубинной структуры» смыслов, конструирующих субъективную реальность пандемии11. Сначала связные тексты были разбиты на отдельные смысловые единицы с опорой на знаки препинания, выделяющие значимые фрагменты письменной речи в грамматически хорошо построенных сложносочиненных и сложноподчиненных предложениях. Таких фрагментов оказалось 1375 единиц. Далее производились группировка и категоризация образовавшегося смыслового поля: объединение речевых элементов, тяготеющих друг к другу по близости смыслов, извлечение из получившихся констелляций некоторого общего для каждой из них признака и наименование их в соответствии с этими признаками. В когнитивном отношении это самая непростая часть процедуры.

В результате такой работы удалось сформировать несколько тематических блоков, в которых запечатлены основные сегменты образа жизни в пандемическом карантине 2020 года. Мы также посчитали возможным дать этим блокам количественную характеристику, то есть представить их именно как структуру — с частотными акцентами, что обычно в качественных подходах не делается (см. ниже, табл. 9, рис. 4). Представленное в виде структуры, размеченное авторским анализом смысловое поле самоизоляции и учебы в ней, мы далее называем ментальной картой — почти буквально картой пространства и времени, в которых теперь протекала жизнь молодых людей.

Comments
0
comment

No comments here

Why not start the discussion?